От Отчизны вдали, в Кыргызстане,
Нам судьба - за Россию гореть!
Где бы ни были мы - Россияне,
С тем родиться нам, с тем умереть.
Сохранить русский дух - дело чести!
И Великий язык отстоять!
Пусть все видят: мы русские вместе -
Несломимая сила и рать!
Пусть истории гимн величавый
Землям всем будет слышан в тиши! -
Это громкая русская слава,
И сияние русской души!!!

Светлана Шарова

Сегодня 100 лет со дня рождения Сергея Михалкова
Категория: Дата Дата и время публикации: 13.03.2013 09:12

altВспоминать о нем легко — может быть, потому, что он был легким человеком. Казалось бы — создатель Государственного гимна. Автор стихов, пьес, поэм и басен, которые каждый знает и помнит со школьной и дошкольной поры... Главный редактор сатирического киножурнала «Фитиль» — одного из самых смелых и удачных начинаний советских времен. Бессменный руководитель Союза писателей РСФСР, затем — Содружества писательских союзов. Лауреат немыслимого количества премий…

Выплывший из небытия при Сталине, сумевший сохранить позиции при сталинском антагонисте Хрущеве, сгинувший, казалось, навсегда при Горбачеве—Ельцине и опять вернувшийся, чтобы приложить руку к будто заколдованному, магическому сочинению — про свободное и святое Отечество… Назначенный партией быть любимым народом классиком литературы, он словно и не был обременен высокими государственными задачами, а забавлялся, насмешничал, иронизировал над ситуациями, людскими глупостями и слабостями, над врагами и друзьями, над самим собой. Не есть ли его жизнь длиною в век — миниатюрный слепок новейшей истории нашей державы?

Правило трех «Б»

Я заехал за Михалковым (он меня об этом попросил) в дом, из окна которого недавно был застрелен Дед Хасан: угол Садового кольца и Поварской — тогда улицы Воровского. Мы сели в его персональную черную «Волгу» и отправились в ССОД — Союз советских обществ дружбы. На Сергее Владимировиче был черный клубный пиджак с блестящими пуговицами. Я сидел на заднем сиденье и видел: на плечи этого пиджака налипли седые выпавшие волосы. Но сам носитель роскошного наряда был хоть куда. Предстояла встреча с делегацией американских писателей. В первые минуты заседания советские участники обрушились на некоего Коэна, про него наши газеты яростно сообщали: изобрел «чистую» бомбу — уничтожает человеческую плоть, а материальные предметы оставляет невредимыми.

— Не Коэн он, а Каин! — клеймили отечественные мастера слова ученого-антигуманиста.

Прошел не один час, прежде чем стало ясно: гости понятия не имеют, о ком мы талдычим. В США ничего не было известно об этом изверге. Вероятно, пропагандистская акция предназначалась лишь для внутреннего пользования. Наступила растерянность. Сценарий встречи был разработан наверху, его следовало выполнять. Но какой в этом толк?

Председательствовавший Михалков в микрофон (но вполголоса) произнес:

— Каину — каиново, а Коэну — коитусово.

Американцы не поняли. Перевести непередаваемую игру слов им не сумели, а может, не решились. Но отмашка к остановке агрессии была дана. Шквал обличений сменился беседой по душам.

Я в очередной раз подивился умению Михалкова виртуозно овладевать ситуацией.

Незадолго до того мы выступали в Инязе, и он насмешил студентов, сочиненной, вероятно, по ходу дела шуткой: мышка спряталась от кошки в норку, кошка сообразила — мышка не высунет носа, и гавкнула два раза. Мышка решила: там, где собака, не может быть кошки…

— Вот как важно знать иностранные языки, — заключил Михалков.

Я повидал немало блестящих ораторов, актеров, мастеров слова, умевших завораживать и смешить, но мне не приходилось встречать человека фейерверкистее, чем он. (Сравниться с ним из ныне здравствующих может разве Дмитрий Быков.) Михалков сыпал афоризмами, экспромтами, премудростями — вне расчета на аудиторию, для себя, получая от этого нескрываемое удовольствие. Достаточно вспомнить запущенные им и сделавшиеся крылатыми: «Совесть украшает только скромного человека», «Правда тебе, матка — мне», «Хочешь, чтоб все тебя любили? Очень просто, нет ничего проще. Выпускай одну книгу раз в двадцать лет, одевайся во что-нибудь рваненькое, появляйся с такими женщинами, чтоб самому противно было, и болей, лучше всего неизлечимо…» Сию премудрость многолетний друг Михалкова Анатолий Алексин окрестил «правилом трех «Б». Хочешь лояльности ближних — будь бедным, бездарным, больным…

Что касается поэзии… Кто с детства не запомнил строк: «Мамы всякие нужны, мамы всякие важны…», «А из нашего окна площадь Красная видна...», «Рабочий тащит пулемет, сейчас он вступит в бой, висит плакат «Долой господ, помещиков долой!»?

Автор не виноват, что жизнь посмеялась над постулатами, которым мы поклонялись полвека назад….

На службе партии

Многие годы не дает покоя загадка: почему про одних, бесспорно ярких представителей человеческого рода складывают легенды и мифы, а о других, тоже бесспорно ярких — такие притчи во языцех не возникают? В чем причина? Что движет слагателями од или пасквилей? Любовь или ненависть? Или то и другое вместе? Какие поводы должен давать «фигурант», «объект» — чтобы его экспромты и афоризмы (зачастую не им сочиненные, но ему приписанные) передавались из уст в уста?

Вот письмо, которое я получил, когда работал в «Литературной газете», возглавляя знаменитый сатирический «Клуб «12 стульев» — прибежище лучших юмористов Советского Союза: «Уважаемая редакция! В юбилейный год С.Михалкова очень хотел бы через Вашу газету (мог бы и сам, но не знаю, как это лучше сделать) пожелать патриарху детской поэзии крепкого здоровья и подарить ему мини-пародию на «дядю Степу»

«…А внизу народ хохочет:

Вышка с вышки прыгать хочет…» (С.Михалков)

* * *

Дураков из Агитпропа

Наш Степан терпеть не мог,

И однажды дядю Степу

Запихнули в «воронок»…

До-о-олго дворник хохотал:

Вышка «вышку» схлопотал!»

Ю.Тютчев. 25.03.83».

Напечатать это ни в «ЛГ», ни в каком-либо другом издании было невозможно — хотя бы в силу нелестного отзыва об отделе агитации и пропаганды ЦК КПСС. Цензура не дремала. Но настрой скабрёза… Чего в пародии-эпиграмме было больше — издёвки и насмешки над патриархом словесности или понимания реальной позиции автора Государственного гимна? Не желая погружаться в свару между писателями-патриотами, недолюбливавшими его за дворянское происхождение и неантисемитизм, и демократическим крылом, ненавидевшим его за то, что является сатрапом КПСС, Михалков выбрал поистине «золотую середину». Служить правящей партии, вдохновительнице побед и свершений советского народа. Выбор был беспроигрышный. (В книге «Тени Дома литераторов» я пишу об этом подробнее.) При этом Михалков вел свою изощренную независимую линию. Юмор позволял коротко сближаться и одновременно держать дистанцию со всеми… Но… При очевидном блеске жизни С.В. оставался одинок — удел тех, кто превосходит общую массу (а зачастую и свое окружение) умом и пронзительным пониманием трагизма бытия.

Тогда не приходило в голову: дядя Степа — советский Гаргантюа. И отчасти Геракл. Совершает посильные подвиги, служит примером для подражания. А в действительности — что может и что позволено Гулливеру в стране лилипутов? «Брал в столовой дядя Степа для себя двойной обед, спать ложился дядя Степа — ноги клал на табурет…» Так работала отечественная промышленность: не выпускала диванов нужных размеров. Так работала вся страна. И Михалков высмеивал ее в уникальном киножурнале «Фитиль».

Большинству претила его плоть от плоти тесная смычка с властью (но вспомним великого Дизраэли, который литературной стезе предпочел административную), литературное творчество дает слишком ненадежную, неощутимую власть над людьми, в то время как политика — реальную. (Иллюзорность подмены понятий и природа заблуждения очевидны: если что и способно повлиять на человека, то не казенные речи с трибун, а запоминающаяся рифма или поразивший неологизм. Но в пылу борьбы и суетни материальное всегда предпочитают духовному и душевному.) Коли большого литературного таланта нет, его с лихвой заменят дар приспосабливаться и умение гладко версифицировать. Независимость замещается непосредственностью, она — редкий и немалый плюс, позволяющий сохранить внутреннюю отчужденность посреди внешних политических поветрий и дрязг. Такой человек, как правило, малоуважаем, но это его выбор — служить и прислуживать, вы вольны принимать его настрой или отвергать… Сколькие пресмыкались перед ним, лебезили, а за глаза хаяли! Однако гораздо более подлой представляется мне позиция якобы отчаянных смельчаков, ниспровергателей, прилюдно клеймящих власть и тайно ездящих выступать на дачи к коммунистическим или теперешним бонзам…

Да и не такой могущественный он был. Евгений Рейн недавно поведал мне: в Таллине он угодил на встречу Нового года в тот же ресторан, куда пришел со своей знакомой Михалков. Назовем ее Грета. Она была в сногсшибательном наряде, особенно выделялись сплетенные из кружев сапоги. Именно они стали причиной инцидента. Метрдотель-эстонец, искавший любой повод придраться и причинить русским гадость (невзирая на их общественное положение), заявил: находиться в ресторане в сапогах запрещено. Долгие прения, в процессе которых Грета объясняла: сапоги куплены в Париже, откуда она только что прибыла, причем куплены за огромные деньги, — результата не дали. Взбешенный Михалков позвонил первому секретарю компартии Эстонии. Тот сказал: ничего поделать не может, правила посещения ресторанов надо соблюдать всем без исключения. И предложил встретить Новый год в своем обществе — готов был немедленно прислать за оказавшейся в сложном положении парочкой автомобиль. Перспектива не вдохновляла. Можно представить, как весело встречать Новый год с партийным монстром. Сделать же экстравагантный жест и обкорнать сапоги до высоты туфель — на это Грета не решилась. Компромиссный вариант был найден: столик автору гимна и его спутнице накрыли в гостиничном номере. Тоже невесело.

Мышка и Ванга

Остается все меньше людей, способных подтвердить или опровергнуть факты минувшего. Поэтому примите на веру то, что я расскажу (или не верьте ни единому слову). Когда я опубликовал мемуар о Михалкове к его 95-летию, раздались негодующие телефонные звонки:

— Как ты мог? Об этом душителе… Сатрапе… Прихлебае…

Но были и другие отзывы. Марлен Кораллов, сталинский зэк и антисоветчик со сталинских времен, сказал: «Однажды о Михалкове зашла речь в австрийском доме Симы Маркиша. И Сима заметил: «В страшные сталинские годы Михалков вел себя достойнее многих. Не замаран кровью». (Хочу напомнить: Симон Маркиш, сын расстрелянного Сталиным поэта Переца Маркиша, эмигрировал, не желая иметь ничего общего с советской действительностью.)

Следующая история может показаться и вовсе розовым вымыслом. Недавно умершая Инесса Холодова, сподвижница Михалкова по работе в детской секции Союза писателей, могла бы подтвердить то, что я видел своими глазами, когда бывал у Михалкова на Поварской, в огромной, безлюдной (при Ельцине он впал в немилость, и о нем забыли — любопытно, что с тем и другим прощались в храме Христа Спасителя) квартире. Крохотную, поселившуюся в опустевшей гостиной мышку он кормил, выкладывая на блюдечке еду, в другое блюдечко наливал воду. Для меня то странное единение двух начал — человеческого и беззащитного — до сих пор полно загадочности. Мыши живут семьями. Возможно ли, так сказать, единичное проживание отдельной особи в отрыве от родичей? В странном этом сближении видится нечто мистическое. Уж не близкая ли душа в обличье норушки приходила к нему?

Не могу забыть его рассказы о Ванге, когда он, потрясенный, передавал мне ее пророчества.

Он сам был отчасти ясновидцем.

Поэт Вячеслав Куприянов совпал с Михалковым в Германии. Зашла речь о ситуации в тогдашнем социалистическом содружестве. Михалков сказал:

— Чаушеску будет казнен восставшим народом…

Так и произошло.

Легенды

Рассказывают: когда закончилась работа над текстом гимна, Сталин, лично принимавший участие в этой процедуре и даже кое-что правивший своим карандашом, спросил авторов — Михалкова и Эль-Регистана: какую награду они хотят получить? Михалков сказал: «Верните фамильное имение!». А Регистан: «Конечно, моя мечта несбыточна. Но если бы можно было попросить на память о встрече с вами, дорогой Иосиф Виссарионович, карандаш, которым вы делали исторические пометки…» И Сталин решил: «Ты, Регистан, получишь дачу, а ты, Михалков, на память об этой встрече — возьми карандаш…»

Когда я передал Михалкову эту байку, он ответил: «Ничего этого не было. Вранье. Чистое вранье, — и прибавил: — Но тот карандаш я храню».

Я спросил:

— А правда ли, что, приехав на дачу к Хрущеву в числе прочих деятелей культуры, вы нацепили награды не на пиджак, а на жилет, и лишь когда Хрущев сказал, что не собирается устраивать гонения на лауреатов Сталинской премии, вы пиджак расстегнули?

— Вранье! Но после этого он восстановил Госпремию. Сталинская стала называться Государственной.

— А правда ли, что Хрущеву вы сказали: вот мой сынок, назван в вашу честь, дорогой Никита Сергеевич.

— Вранье!

Бывший работник ЦК КПСС Леон Оников вспоминал: после какого-то не то съезда, не то пленума, увидев приближающегося Шаумяна, Михалков продекламировал:

Вот умнейший из армян —

Лев Степаныч Шаумян!

И тут обнаружил: рядом — Микоян. В связи с чем срочно исправился:

Если б не был среди нас

Наш великий Анастас!

Нет, не сам он складывал о себе легенды. Их творили другие. Почему? Зачем? Хотели уязвить или вознести? Судите сами.

Есть байка, которая, по видимости, смахивает на действительно имевшее место событие, но она рассыпается при ближайшем исследовании и сопоставлении с реальностью. Якобы С.В. приехал в издательство получать гонорар, встал в очередь к кассе, однако причитающаяся ему сумма была огромна, примчался директор, стал умолять оставить хоть что-нибудь для других писателей, иначе они не получат ни копейки. Михалков сказал: «Возьму сполна». Его принялись совестить: какие основания и причины для такого немилосердного отношения к коллегам по перу? Он ответил: «Алчность». Вроде похоже, вроде его стиль: кратко, емко, лаконично, цинично... Но в очередях он не стоял. Вознаграждение ему привозили на дом или в служебный кабинет. Я тому свидетель. Стоять за гонораром было несовместимо с его положением и статусом. И с жизненными воззрениями. Ему все полагалось в первую очередь.

Сломанная рука

Вот еще истории о нем. Не исключено — придуманные. Но какую надо было прожить жизнь, чтобы о тебе сочинили такое!

Михалкову сказали, что Александр Фадеев сломал руку.

— К-кому? — спросил Михалков.

* * *

Роман Сеф — Сергею Михалкову:

— Ты написал «Марш юных пионеров»? Ты, значит, антисоветчик?

— П-п-почему?

— Там такие слова… Прямо о репрессиях 37-го года! «Готовься в дальнюю дорогу, бери с коммунистов пример…»

* * *

Врачи литфондовской поликлиники просили Михалкова выхлопотать им прибавку к зарплате. Главврач Анатолий Бурштейн дал слово, что если это произойдет — он повесит в своем кабинете его портрет. С.В.Михалков решил вопрос. Когда пришел к Бурштейну и увидел на стене свое фото, перекрестился как на икону.

* * *

Виктор Чалмаев вспоминает: он ездил в составе писательской делегации, которую возглавлял Михалков, в Италию. Цель была — борьба за мир. (Где еще бороться за мир, как не в Италии?) Во время одной из затянувшихся пресс-конференций Михалкову был задан вопрос:

— Как Советский Союз намерен использовать деньги, которые высвободятся в результате прекращения гонки вооружений? — При этом была дана подсказка (поскольку принимали советских гостей дружественно настроенные коммунисты): — Наверно, вы накормите слаборазвитые страны?

— Конечно, — сказал Михалков. — Накормим слаборазвитые страны. Но хочу напомнить, что и советская делегация с самого утра ничего не ела и сильно проголодалась.

Пресс-конференция немедленно завершилась, всех повезли ужинать.

* * *

Сергей Михалков — Татьяне Тэсс, сидящей на подоконнике:

— Т-т-таня, простудишь кормилицу!

* * *

Михалкову приписывают авторство басни:

Сошлись в житейском море разом

Говно с Алмазом.

Алмаз пошел на дно,

А наверх выплыло Говно.

Пусть твой тебе подскажет разум:

Чем лучше быть — Говном или Алмазом?

* * *

Он любил рассказывать, как со Львом Кассилем приехал выступать в детский сад. Воспитатели объявили:

— К нам приехали ваши любимые писатели. Сергей…

— Михалков! — дружно подхватили дети.

— И Лев…

— Толстой! — закричала детвора.

Один из последних разговоров

Мы редко встречались в последние его годы. Виделись на заседаниях Клуба писателей в ЦДЛ или во дворике дома Ростовых, возле памятника Льву Николаевичу Толстому.

Вдруг в один из моих дней рождения раздался его звонок. Он хотел меня поздравить.

— Благодари Бога, что прожил так много.

Я ответил растерянно:

— Разве много? Вот если бы прожить столько, сколько вы.

Он ответил:

— Не рекомендую. Кости болят, конечности не слушаются, разум не подчиняется... Зачем тебе такое?

…Теперь, когда он ушел, становится ясно: подобной ему фигуры нет. Кончилось время мифов? Исчезли идолы, на которых приказано было молиться (но и сами они не плошали и оправдывали оказанное им высокое покровительство и доверие)?

Так или иначе, он принадлежит истории. Прошлому… Которое, однако, может оказаться живее настоящего.

Андрей Яхонтов

"Московский Комсомолец"

 

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Если Вы уже зарегистрированы, выполните вход на сайт.

test